Владимир Петров ехал по проселку на своей Daewoo Espero, подвеска стонала, как старая собака. Машина пахла пластиком девяностых и пылью от школьного мела. Он не пил. Не курил. Только тащил свои 120 кг, будто мешок с песком, привязанный к спине. Синдром Иценко-Кушинга? Или просто жизнь, придавившая его к земле, как пустую банку из-под Pepsi. Школьный пер. 1/1. Хутор Горбатовский. Вся вселенная - три точки: дом с треснувшими ставнями, школа, где часы застыли в 1996-м, и магазин «Продукты» с витриной, заляпанной мухами. Между ними - колеи, глубже, чем морщины на лице матери. Вовик протискивался между партами, живот задевал края стульев, оставляя жирный след на древесине. Ученики шептались: "Сиська идет". Он слышал. Всегда слышал. Но улыбался, как будто это комплимент. Урок информатики. Дети долбили клавиши, словно молотками по гвоздям. "Смотрите, как файлы копируются", - говорил Вовик, глядя в окно. За ним - ржавая ограда и его Espero, единственная подруга, которая не смеялась над его кишками, расползавшимися под ремнём. Он рассказывал про DOS, про дискеты, про то, как MP3 убили душу бобин. Дети зевали. Завуч-мать стучала костяшками по двери: "Володя, хватит бреда". "Жениться тебе надо", — шипели за ужином. Он ковырял вилкой остывшую котлету, вспоминая, как Яна в скайпе сказала: "Ты больной, Вова". Он верил, что это ласка. Послал ей букет через интернет — розы завяли в пути, как его надежды. в Москве он три часа стоял у метро "Чистые пруды", ждал, пока менеджер Нинтендо "случайно" выйдет за кофе. Не вышла. Вместо неё - девушка с розовыми волосами бросила в него окурок: "Дядь, подвинься, ты как гора". Дома мама спрашивала: "Ну как, познакомился?" Он врал: "Она была занята, на совещании". Ложился на кровать, пружины кровати стонали под 120 кг тоски. На потолке — трещины, как шрамы от ремня, которым отец-директор никогда не бил. Вечером Вовик стримил. Камера ловила его лицо - мокрое от экранного сияния. "Вот Тайни Тьюнс, — бормотал он. — На картридже, как в 90-х!" Чат пестрел: "Сиська, где шлюхи?". Он нервно улыбался. Улыбка — маска, приклеенная скотчем к лицу. Выдавил что-то вроде: "Спасибо за 50 рублей, болезный. Кидай есчо". Зрители в чате - не тролли, а зеркало, в котором Вовик видит себя: больной, жирный, смешной. А он всё улыбается. Потому что иначе — заплачет. Интернет отвалился посреди стрима. Он тушил монитор, хватал паяльник. Чинил ноутбуки, которые приносили из села — те, что пахли навозом и дешёвым одеколоном. Порнухи на жёстких дисках не было. Честно. Сейчас Чувак Петров едет по степной дороге. Espero пыхтела, пердела, плевалась гравием. В кармане — смска от черванов: "Вовик, не грусти! Шлюхи уже в пути! Молимся на твой животик". Он давит на газ. Фары режут тьму. Где-то там тюленит Яна. Где-то Паша копается в прошлом, как в помойке. А он — просто свинцовый мужик в машине времени, которая едет только назад. Мечтаюший о шлюхе, которая полюбит его за широту души, а не живота. Но шлюхи тут нет. Только степной ветер, свистящий в щели: "Шо-о-о-о-шель... Шошель..."